10-04-54802 а/Ц, статья, Сорочан А.Ю.

Posted on Декабрь 15th, 2010 by admin

Тверской край в литературе:

краеведческий материал и перспективы имагологии

А. Ю. Сорочан,
ТвГУ, г. Тверь, e-mail: bvelvet@rambler.ru

TVER REGION IN THE LITERATURE:
REGIONAL STUDIES AND PERSPECTIVES OF IMAGOLOGY

Y. Sorochan
Tver state university, Tver.

Литературное краеведение – объект постоянного интереса филологов Тверского региона. И данное исследование, проводившееся совместно с Е. В. Петренко в рамках проекта РГНФ № 10-04-54802а/Ц (тема: «Тверь в русской литературе: образ региона и региональные образы»), может восприниматься как продолжение давно намеченной исследовательской стратегии. Литературными судьбами тверской провинции ученые занимались вплотную еще в период проведения в Твери трех конференций, посвященных «провинциальному тексту» (1997, 1999, 2001) [см. издания по итогам конференций: 5, 6]. Позднее начались исследования усадебной культуры, ряд материалов был опубликован в сборниках «Гений вкуса» (2001–2004). Подготовка учебного пособия по литературному краеведению помогла определить основные направления дальнейшей работы. Огромное значение для разработки широкого спектра проблем литературного краеведения имело серийное издание «Лажечников и Тверской край» (три выпуска изданы в 2005-2009 годах, идет работа над четвертым). Особое место занимают публикации, посвященные истории тверского краеведения (работы об Н. П. Павлове, А. М. Смирнове [2,7] и публикации из архива А. Г. Щербакова [5]).

Вместе с тем многие методологические проблемы краеведческих исследований еще не получили адекватного освещения. И данное исследование лишь демонстрирует отдельные фрагменты будущего решения более значительных проблем. Совершенно очевидно, что намеченная программа может быть реализована в перспективе – при обращении к обширному литературному материалу от средневековья до современности. Совершенно необходимо, собрать и выявить малоизвестные и архивные тексты, посвященные Тверскому краю, для создания максимально полной подборки источников, отражающих литературный образ региона; важна и начатая нами исследовательская работа, позволяющая обосновать трансформацию литературно-краеведческой методологии на конкретном материале (литература середины XIX века, периодика конца ХХ века). Несомненно, важен и указатель «тверских» сюжетов русской литературы. Описав локально маркированные события, привлекавшие внимание местных и «столичных» литераторов в разные эпохи, мы уже получим весьма обширную информацию о художественном образе города. Столь же важен и указатель упоминаний Твери в литературной периодике XIX века (над этим указателем уже ведется работа). Тем самым даже первый этап исследований (накопление материала) может быть продолжен – вне поля зрения остаются до сих пор многие очень важные для литературного краеведения тексты («провинциальная» публицистика 1860-х гг., сельскохозяйственные корреспонденции конца XIX века и др.) Увы, ограничиваясь «знаковыми» именами и «ключевыми» произведениями, мы не сможем во всей полноте реконструировать «тверской текст» русской культуры.

Конечно, в идеале эта работа должна завершиться созданием литературно-краеведческого пособия нового типа, в котором раскрывались бы в исторической перспективе разные аспекты образа Твери в литературе. Тогда весь собранный материал может получить единую интерпретацию. В такой монографии с учетом специфики тверского материала будет представлен новый опыт краеведения, существенно отличающийся от всех предшествующих попыток тверских исследователей. Анализ конкретных текстов будет дополнен, но вместе с тем будет создано целостное описание того, как соотносятся изменения образа региона в литературе с региональными культурными процессами и каковы закономерности эволюции образа места, выявляемые на тверском материале.

Возможно, это описание нуждается в новой методологической базе. Здесь небесполезно обратиться к опыту имагологии – дисциплины, в последнее время привлекающей все большее внимание. Собственно, изучение образа места началось в англоязычных гуманитарных исследованиях (первоначально в социологии) в середине ХХ века. Первоначально теоретики литературы (Р. Уэллек, например) выражали сомнение в состоятельности подобных исследований. Однако теперь наука, «изучающая общественные предпочтения, зафиксированные в превалирующих образах общества и методах репрезентации этнических групп и наций»[10:1], стала вполне легитимной. Определились и перспективы литературной имагологии: «1) обнаружение и описание источников; 2) их перевод и адаптация в новой национально-культурной среде; 3) обобщение содержащихся в них фактов, реконструкция образа страны, и, наконец, 4) поиск причинно-следственной обусловленности в специфике реконструированного образа» [4:54-55]. Огромную важность приобрело признание диалогического характера имагологических конструктов – в их создании участвуют автор и читатель. Своеобразие межлитературного диалога определяют: «конкретно-исторические условия, мотивы вступления в диалог, тактика воздействия на оппонента» [4:80].

Думается, совершенно очевидно, что от проблем национального имиджа легко перейти к проблемам имиджа локального. Тогда образ региона в литературе получит более адекватное освещение. Имагология позволит интерпретировать неизбежную сложность концепции «своего» и «чужого» в локальной культуре: «Желание найти в иностранных государствах совершенно «иное», экзотическое, противостоящее повседневности и обыденности, может трансформироваться в позитивный образ, противостоящий ординарности и скуке» [10:4]. «Иное» обнаруживается и в провинции, к которой можно применить многие имагологические построения, до сих пор ограниченные сферой этнических характеристик.

Следует констатировать неоднозначность литературных интерпретаций провинции, особенно если мы рассматриваем их в новейшей перспективе, привлекая источники «со стороны». Это расширение сектора исследований позволяет поставить под сомнение часто звучащее утверждение: в литературе «в подавляющем большинстве примеров провинциальность – это изолированность, нетребовательность, отсталость, дурной вкус, грубость, пошлость, бедность, лень» [1:241]. Бесспорно, облик провинции гораздо сложнее и неоднозначнее: различные варианты провинциального мира требуют детального описания, систематизации, которая поможет в итоге создать карту литературных провинций. Их образы меняются, меняются оценки и интерпретации, меняется степень актуальности и востребованности. Тверской материал здесь очень важен. Можно рассуждать о трансформации исторической роли региона, о его уникальном географическом положении, о связанной с этим специфике местной культурной жизни – но следует найти адекватные научные формулы для исчерпывающего описания того, как образ региона обрел «зримые черты».

Конечно, следует учитывать имагологическую специфику провинциального материала. Аспект мифологизации, очень важный в представлениях о чужих народностях, в связи с русской провинцией имеет несколько иное значение. Здесь мифологизируется не иное, а свое, создается описание вроде бы близкого, но в то же время сложного и труднопостижимого мира.

Традиции локальной культуры обретают подчас символическое наполнение, как в случае с Новгородским краем: «…Новгород стал носителем двух основополагающих – и по видимости  противоположных – символов. С одной стороны, это был символ русской государственности… С другой стороны, Новгород стал символом русской республики» [3:5]. Разумеется, это уже определяет два типа создания и восприятия  локального текста. Литературно-краеведческое исследование не может игнорировать подобные многовековые конструкции.

Но в нашем случае подобных символических линий определить как будто не удается. Тверь была соперницей Москвы, а стала всего лишь станцией между двух столиц – но и это представление не является основным. И авторы – «свои» и «чужие» – этим представлением не ограничиваются. Одни (как И. И. Лажечников [9: 87-97]) подчеркивают «провинциальность» города, именно в этом обнаруживая великий запас нравственных сил. Другие иронизируют над «тихой» Тверью, оценивая те же самые статичные черты негативно. Иногда можно найти прямолинейные, «простые» объяснения создаваемых образов (в статьях о В. П. Мещерском и об исторической прозе [9]). В других случаях (тексты Д. П. Шелехова, Н. М. Коншина, Саки) возникают более сложные, непрерывно меняющиеся конструкции. В целом существующее в имагологии разделение «сравнительно стабильной концепции собственной группы (автостереотип) и описаний “других”, с которыми контактирует эта группа (гетеростереотип)» [10:5], весьма продуктивно. Провинциальные авторы создают представление о себе, обитатели других регионов создают образ данного региона уже как «чужого». С одной стороны, вполне логично разделение «образа региона» (чужого) и «региональных образов» (своих), но нельзя забывать об их теснейшей внутренней связи. Здесь изучение провинциального материала (не в последнюю очередь тверского) может быть методологически весьма полезным.

Ведь в последнее время имагология все чаще ограничивается изучением литературы путешествий. А вместе с тем осмысление общностей – «своей» и «чужих» – может продуктивно продолжаться на материале других литературных жанров, если мы будем расширять пределы применения данной концепции. Образ провинциального региона становится и «автостереотипом» (для жителей региона) и «гетеростереотипом» (для представителей иных регионов). Конструируют этот стереотип и сами авторы, и читатели, вступающие с авторами в диалог. Разрушение одних стереотипов ведет к созданию новых: переоценка ценностных категорий тоже весьма важна. Идеи культурной (и политической) автономии местности получают в разных текстах весьма интересные интерпретации – где-то авторы дают практические рекомендации, где-то ограничиваются нравственными установками. Но развитие этих установок приводит к формированию новых статичных категорий, полностью исчерпывающих жизнь региона. Все это весьма любопытно меняет и перспективу исследования местных текстов (периодика, архивные источники, «домашняя» и «усадебная» литература) и позволяет вписать в новые контексты произведения уже известные.

«Гетеростереотип» в случае с русской провинцией образован чаще всего с использованием антитезы; дело не только в том, что образ региона противопоставлен образу другого региона. Этот образ еще и внутренне противоречив. Иностранные путешественники Нового времени интерпретируют провинциальный мир, используя взаимоисключающие характеристики. Однако имагологическое исследование указывает, что противоположности сталкиваются и в описаниях региона, создаваемых русскими авторами, представляющими иные локальные общности. Изображение Твери в текстах Мещерского, в исторической прозе, на страницах журналов убеждает в этом. Напротив, «автостереотип» однороден, в нем нет внутренних противоречий; локальный текст выстраивается как гомогенная структура (Н. А. Стратилатов, тверские журналисты и т.д.). И здесь очень важно учитывать, что один и тот же автор в разное время может выступать как «местный» и как «чужой».

Показателен пример с известными литературными именами.  Столичные авторы приезжали в Тверь уже сложившимися людьми (Измайлов, Коншин, Лажечников, позднее Салтыков) – и чиновниками, и писателями. Одни прожили здесь несколько дней, другие – несколько десятилетий, и только к накоплению новых впечатлений свести эти годы невозможно. Многие литераторы впервые тесно соприкоснулись с культурой усадьбы и культурой губернского города. Авторы не столько «увидели Россию», сколько обнаружили новые углы зрения… Им пришлось отказываться от созданных автостереотипов – и этот процесс был и труден, и весьма познавателен.

Столичный литератор мог оказаться провинциальным, и двойственность этого положения находила отражения в личных и творческих судьбах, которые мы  подчас игнорируем. Любопытно в случае с Тверью соотношение провинциальной и усадебной культуры, тоже попадающей в имагологическую сферу. Между столицей и провинцией положение усадьбы представляется неустойчивым. И здесь напрашивается параллель с положением Твери – между двух столиц.

Литературное краеведение, таким образом, позволяет не только раскрыть специфику определенного региона, но и изучить общие закономерности культурного развития в самых сложных – переходных – сферах. Положение литератора, оказывающегося в Твери или обращающегося к локальной тематике, оказывалось исключительно сложным: между Москвой и Петербургом, между столицей и провинцией, между массовой и элитарной литературой, между усадебной и городской культурой… Мы попытались обнаружить причины и следствия такого положения – и литературное краеведение по-прежнему предоставляет для продолжения поисков неплохие возможности.

Разумеется, в этом кратком тексте намечены лишь некоторые возможности такого продолжения. Появятся новые материалы – и не исключено появление новых исследований. Однако только сбором и описанием материалов дело ограничиться не может. И вполне логичен следующий шаг – создание опыта «литературоведческой имагологии» на тверском материале. Думается, применение нового инструментария будет полезно для краеведения, будет способствовать решению многих вопросов, поставленных в нашем исследовании. Образ Твери создавался в литературе на протяжении многих веков – как местными, так и сторонними авторами, как заинтересованными наблюдателями, так и случайными свидетелями. Кажется, изучены далеко не все этапы построения и изменения этого образа. И в сферу исследования попадают все новые имена и понятия. Хочется надеяться, что целостное описание всего комплекса проблем, связанных с художественным образом региона, нам еще предстоит. Для создания имиджа Твери – здесь и сейчас, в начале XXI века – такое описание было бы необходимо.

 

Литература

 

1. «Во глубине России…»: Статьи и материалы о русской провинции. Курск: КГУ, 2005.

2. Лица филологов. Из истории кафедры русской литературы (1919-1986). Тверь, 1998; То же. 2-е изд., испр. и доп. Тверь, 2002.

3. Новгородский край в русской литературе / Отв. ред. В. А. Кошелев. Великий Новгород, 2009.

4. Орехов В. В. Русская литература и национальный имидж. Симферополь: Антиква, 2006.

5. Провинция как реальность и как объект осмысления. Тверь, 2001.

6. Русская провинция: миф – текст – реальность. М.; СПб., 2000.

7. А. М. Смирнов–Кутаческий: личность и научное наследие: Материалы и исследования. Тверь: Марина, 2008.

8. Сорочан А. Ю. Пушкинские материалы в архиве А. Г. Щербакова // Тверской край – душа России. Торжок: Всероссийский историко-этнографический музей, 2005. С. 160-165.

9. Сорочан А. Ю. Тверской край в литературе: образ региона и региональные образы: статьи и материалы. Тверь: Марина, 2010. Исследования проведены в рамках проекта РГНФ № 10-04-54802а/Ц.

10. Zacharasiewisz W. Images of Germany in American Literature. University of Iowa press, 2007.

 

 

TVER REGION IN THE LITERATURE:

REGIONAL STUDIES AND PERSPECTIVES OF IMAGOLOGY

A.Y. Sorochan

 

Summary

In this research are considered for the first time laws of formation of an literature image of region. The extensive Tver material of the Russian literature allows to track, as changes the image of a place in texts of capital and provincial authors – from the Middle Ages till the newest time. Author offers the new solution of a problem of the local text and reforming of existing methodology of literary study of local lore.

 

 


Posted in Сборник трудов | Tagged , , | Leave a comment

Оставить комментарий